— Чудак ты, и больше никто, — сказал Ванята. — Тебе говорят, а ты… Мать уже чемоданы собирает!
Чемоданы, с которыми всегда связаны отъезды и перемены в жизни, произвели неожиданно на Гришу впечатление.
Из упрямца он стал вполне нормальным человеком, которому знакомы и сомнения, и зависть, и другие человеческие слабости. Лицо Гриши потемнело, а возле глаз, будто в жаркий, сухой день, выступили крохотные белые капельки.
— Завтра уезжаем… а может, послезавтра, — подлил масла в огонь Ванята. — Я сейчас домой иду. Печь для пирогов топить надо.
Ванята рассказал другу о пирогах, — их надо наготовить в дорогу целых полмешка, консервах, которые они дочиста вымели из магазина; потом сообщил еще одну новость: председатель велел дать им на станцию свою «Волгу» и грузовик для вещей.
Когда человек увлечется, он может наговорить лишнего. Ванята не заметил, как перешагнул опасную черту и чуть не загубил все дело.
— Ну и врешь! — сказал Гриша. — «Волгу» в ремонт отвезли. Сам вчера видел.
Ванята начал выкручиваться. Сказал, что про «Волгу» он тоже знает. И вообще «Волга» придет из другого колхоза. Председатель сам туда звонил и сам все сказал матери.
— Тебе завидно, так ты и не веришь, — добавил он. — Если не веришь, сам у председателя спроси. В избе он сидит, с матерью разговаривает.
Гриша Самохин, которого называли Козлом из-за его упрямства, поверил Ваняте второй раз. Он помрачнел, как-то очень грустно посмотрел на Ваняту круглыми серыми глазами и вздохнул. Ваняте от этого взгляда и этого вздоха тоже стало грустно и даже немного жаль драчливого, но все-таки верного друга.
— Я же не сам хочу уезжать, — виновато сказал он. — Это мать сама хочет.
Гриша долго молчал, будто слушал и повторял про себя сказанные Ванятой слова. По лицу его было видно, как мучительно собирался он с мыслями. Подумав еще минуту, Гриша отвернул клапан кармана своей рыжей вельветки, ковырнул что-то ногтем и подал Ваняте серебряный крючок с крохотным круглым ушком для лески.
— Бери, — сказал он. — У меня целых два. На марки у Ермолая выменял.
Ванята хотел отказаться от подарка. Ему было жаль лишать друга ценной вещи. Там, куда они поедут, возможно, даже нет речки. Ванята искоса поглядывал на крючок и все больше понимал значение щедрой неожиданной жертвы. Они давно дружили с Гришей, но просто так ничего друг другу не давали. Наоборот, Гриша даже пытался обжулить Ваняту и всучить ему при случае какую-нибудь чепуху.
Серебряный крючок с круглым ушком и острой тонкой зазубринкой лежал на ладони Гриши. Ванята не брал подарка. Гриша по-своему понял, какие сомнения копошатся сейчас в голове друга. Он помялся и, стараясь не глядеть на Ваняту, сказал:
— Ты бери. Я за так даю. Ты ж меня знаешь!
Гриша в самом деле не жалел крючка. Даже бровью не повел, когда Ванята стал прикалывать его к подкладке замасленной, как у тракториста, кепки.
— На щуку крючок пускай, — посоветовал он. — Такой крючок для нее — первое дело. Таких крючков вообще не найдешь. Я, если хочешь…
Гриша не закончил мысли и умолк. На лоб, одна за другой, выбежали и застыли три резкие, похожие на птиц при взлете полоски. Молчал и Ванята. Друзья поняли все. Они были смущены и подавлены открывшейся им вдруг тяжестью и значительностью предстоящих событий.
По улице прошумел грузовик с нестругаными досками. На этом грузовике колхозники ездили на базар и на станцию, которая лежала где-то за темной полоской леса. Гриша проводил взглядом машину и спросил:
— Куда едете-то?
— Не знаю, — сознался Ванята. — Мать пока не сказала. Далеко, в общем…
Гриша пошевелил бровями, подумал и совсем тихо, как будто бы только для себя, сказал:
— Жаль!
В этом коротеньком, стертом от частого и неумелого повторения слове, было столько тоски и столько отчаяния, что у Ваняты все перевернулось в душе.
— А мне, думаешь, не жаль! — сказал он. — Мне, может, еще жальче!
Приятели постояли еще немного и, не сговариваясь, пошли по улице. Все тут было, как раньше: тополя у дороги, которые они сажали всей школой, клуб с чистой цинковой крышей, магазин с высоким крыльцом. За селом мерцала на быстрине юркая, заросшая по берегам раскидистыми вербами река Углянка.
Ванята поглядел на эту реку и вспомнил, как в прошлом году поймал там огромную щуку. Он нес рыбину на плече, и хвост ее доставал почти до самой земли.
Ванята хотел напомнить Грише про щуку, но посмотрел на озабоченное лицо друга и отвел глаза в сторону.
Возможно, в эту минуту Гриша тоже думал о речке, где они пропадали с Ванятой до самых звезд, о зеленой зубастой щуке, которая попалась в прошлом году на крючок друга, о драках, которые неизвестно отчего возникали между ними почти каждый день.
Гриша тронул Ваняту за плечо и тихо сказал ему:
— Ты попроси свою матерю. Скажи: «Не надо уезжать» — и все! Взрослые, они тоже понимают… Ладно?
Глаза мальчишек встретились. Они поняли, что слова и клятвы не нужны. Они ничего не прибавят и не убавят.
Ванята решительно надвинул на лоб кепку и отправился домой.
Хорошо, когда на свете есть друг и этот друг может дать тебе ценный совет. И, в конце концов, это совсем не важно, если он сгоряча обзовет тебя мочалкой и треснет по затылку.
Глава вторая
ЧТОБ ВЫ СГОРЕЛИ!
Ванята пришел в избу и там увидел пасечника Егорышева. Это был совсем старый старик. Сухое, загорелое лицо его состояло из одних морщин — глубоких, будто шрамы, мелких квадратиков и торопливых, бегущих к самой шее треугольничков. Егорышев никогда не являлся к Пузыревым с пустыми руками. Приносил Ваняте ломтики сотового меда, хрустящее в ладони яблоко или в обертке конфету.
Станет у порога, посмотрит на Ваняту узеньким глазом, в котором прищурился карий огонек, и скажет своему любимцу:
— А ну распахивай рот!
Таким Ванята помнил Егорышева всю жизнь. Он не старел и не менялся, как сухое дерево.
Сейчас Егорышев явился без подношений. Он даже не обрадовался Ваняте. Посмотрел мельком и снова спрятал свои узенькие глаза под кустиками белых колючих бровей.
Мать стояла возле окошка, смущенно теребила кончик толстой, как у девушки, косы. Наверно, у них тут был разговор, и теперь они не хотели, а может, и не могли продолжать его в присутствии Ваняты. Он понял это, но все равно из горницы не пошел.
Он сел за стол по другую сторону от Егорышева, положил руку на клеенку с розовыми линялыми цветами. На лице его были спокойствие и решимость. Мать и Егорышев переглянулись.
Ванята не тронулся с места. Он мал, но тут отчасти и его дом. Если смотреть глубже, Ванята тут вообще хозяин. Мужчина — всему голова, и от него все пошло на свете. Так говорил сам Егорышев, когда Ванята заглядывал на пасеку и сидел с ним на пеньке среди золотого немолчного шума пчел.
Мать и пасечник продолжали разговор. Он был похож на хитроумную задачу с двумя неизвестными. Есть и условие и ответ в конце учебника, а как решать и за какой уцепиться хвостик, — не придумаешь, хоть ты тресни.
Из разговора матери и Егорышева Ванята понял лишь то, что уже знал и раньше: мать уезжает из села, бросает избу, ферму, на которой работает дояркой, садик за плетнем, где греются на солнце крохотные, еще зеленые вишни.
Егорышев не хотел, чтобы мать уезжала. Сейчас, после встречи с Гришей, Ванята переменил курс на сто восемьдесят градусов. Всем своим видом давал понять Егорышеву, что он в данный момент его друг и единомышленник.
Говорят, будто мысли передаются на расстоянии. Так это или не так, но Егорышев вдруг посмотрел на Ваняту и сердито сказал матери:
— Ты это, Груша, зря затеяла! Парень не маленький. Все одно когда-нибудь узнает… Это, видишь, шило в мешке…
Ванята навострил ухо. Картина, которая была до этого покрыта мраком неизвестности, чуть-чуть прояснилась. Тут даже тюфяк, даже Гриша Самохин, который не отличался блеском ума, поймет: Егорышев говорил о нем, Ваняте.
— Хошь или не хошь, а из села тебя не выпустим, — продолжал Егорышев. — Ишь, чего удумала!
Егорышев обернулся к Ваняте. В глазах его снова замерцали юркие лукавые огоньки.
— Ты, Ванята, как об этом мечтаешь?
Ванята не успел ответить старику. Мать бросила косу за плечо, подошла к Егорышеву и сказала:
— Ты это мне, Егорышев, брось! Тебе говорят, а ты…
Егорышев смущенно и обиженно улыбнулся. Он посидел еще немного, поглядел, как молча и торопливо мать бросала в раскрытый чемодан всякие пожитки, и, расстроенный до крайности, ушел.
— Чего это вы про меня говорили? — выждав минуту, спросил Ванята.
Спросил и сразу же пожалел. У матери еще не перекипело все, не остыло в душе. Она схватила подвернувшуюся под руку тряпку и замахнулась на Ваняту.
